Как появился стокгольмский синдром и что на самом деле происходит с жертвами захвата

Термин «стокгольмский синдром» более 50 лет используют для описания ситуаций, когда жертва похищения, захвата заложников или длительного насилия начинает испытывать положительные чувства к агрессору. Однако самостоятельным психическим расстройством это состояние никогда не признавалось. Диагноза с таким названием нет в международных классификациях, а научных данных, подтверждающих существование единого синдрома, немного. Об этом пишут «Известия».

При этом поведение, которое принято связывать с этим термином, действительно может возникать в условиях крайней опасности. История понятия началась после ограбления банка в Стокгольме в 1973 году.

23 августа бывший заключенный Ян-Эрик Олссон ворвался в банк Kreditbanken на площади Норрмальмсторг и захватил четырех сотрудников — трех женщин и мужчину. Он потребовал 3 млн шведских крон, автомобиль для побега и освобождение из тюрьмы Кларка Улофссона, которого впоследствии доставили в банк.

Заложники провели в банковском хранилище шесть дней. За это время между ними и преступниками возникли отношения, которые показались необычными для окружающих. Пленники демонстрировали доверие к захватчикам, опасались действий полиции и после освобождения не проявляли ожидаемой враждебности по отношению к преступникам.

За происходящим наблюдал психиатр Нильс Бейерут, консультировавший полицию. Он назвал такую реакцию «синдромом Норрмальмсторг» — по названию площади, где находился банк. Позднее за пределами Швеции закрепилось выражение «стокгольмский синдром».

При этом сам термин появился без полноценного клинического исследования. Бейерут не проводил систематических психиатрических интервью с заложниками. Понятие первоначально описывало реакцию людей в конкретной кризисной ситуации, однако впоследствии стало восприниматься как обозначение отдельного психологического состояния.

Несмотря на широкую известность, стокгольмский синдром не включали в основные международные классификации психических заболеваний. У него также нет общепринятых диагностических критериев, по которым врач мог бы установить такое состояние.

Научная база этого явления значительно слабее его популярности. В систематическом обзоре, опубликованном в 2007 году в журнале Acta Psychiatrica Scandinavica, исследователи изучили публикации о стокгольмском синдроме в нескольких крупных медицинских и психологических базах данных. В итоговый анализ вошли всего 12 работ. Большинство из них были описаниями отдельных случаев, а не масштабными исследованиями.

Кроме того, исследователи по-разному определяли сам феномен. В одних работах под ним понимались положительные чувства к захватчику, в других — готовность защищать его или сотрудничать с ним. Из-за такой неоднородности не удалось определить универсальные признаки синдрома и подтвердить, что речь идет об отдельном психическом расстройстве.

Отсутствие диагноза не означает, что специалисты отрицают необычные реакции людей, переживших захват. Подобное поведение действительно описывается, однако остается вопрос о том, стоит ли объединять разные реакции под названием одного синдрома.

Современная психологическая интерпретация предлагает рассматривать поведение заложника прежде всего в контексте выживания. В ситуации непосредственной угрозы человек может пытаться сделать происходящее хотя бы немного безопаснее.

Похититель контролирует передвижение жертвы, доступ к еде и воде, возможность спать и получать медицинскую помощь, а также угрожает ее жизни. Поэтому даже небольшое снижение опасности может приобретать большое значение. Вода, возможность отдохнуть, прекращение криков или временный отказ от угроз способны восприниматься как проявление доброй воли, хотя человек по-прежнему остается в плену.

Попытка понравиться агрессору или не провоцировать его в таких обстоятельствах может быть стратегией выживания. Если спокойный разговор снижает вероятность насилия, заложник может поддерживать его. Если выполнение требований уменьшает риск наказания, человек может подчиняться. Такое поведение само по себе не означает доверия или эмоциональной привязанности.

Похожие приемы используют и профессиональные переговорщики полиции при захвате заложников. Они стараются установить контакт с преступником, сохранять спокойный тон и добиться сотрудничества, чтобы снизить вероятность насилия. Для переговорщика это профессиональный инструмент, а для пленника — вынужденная попытка повлиять на человека, от которого зависит его безопасность.

Поэтому поведение жертвы, которое со стороны может казаться противоречивым, внутри ситуации способно иметь вполне понятную логику. Сохранение спокойствия агрессора может восприниматься как способ уменьшить вероятность причинения вреда.

Еще одна проблема термина связана с тем, что он способен смещать внимание с действий преступника на поведение жертвы. Если человека называют страдающим стокгольмским синдромом, возникает впечатление, будто главным является его отношение к агрессору. При этом жертва находится в ситуации принуждения и пытается приспособиться к ней.

Реакции людей на экстремальные события могут сильно различаться. Один человек сопротивляется, другой замыкается, третий пытается успокоить преступника, а четвертый устанавливает с ним контакт. Ни одна из этих реакций сама по себе не свидетельствует о психическом расстройстве.

После освобождения жертве также может быть трудно объяснить окружающим свое поведение во время захвата. Если от нее ожидают обязательной ненависти к преступнику, проявления сочувствия, страха за него или нежелания причинить ему вред могут восприниматься как патологические. В результате человек может столкнуться не только с последствиями пережитого насилия, но и с необходимостью объяснять свою реакцию.

Поэтому специалисты предлагают описывать конкретное поведение, а не автоматически использовать термин «стокгольмский синдром». В частности, речь может идти об уступчивом или умиротворяющем поведении — попытке успокоить агрессора и снизить вероятность дальнейшего насилия.

Такой подход позволяет рассматривать не предполагаемую «привязанность» к преступнику, а функцию конкретного поведения. Если оно помогало избежать побоев, получить воду или медицинскую помощь либо просто пережить очередной день, его нельзя автоматически считать иррациональным.

При этом отсутствие стокгольмского синдрома в медицинских классификациях не означает отсутствия серьезных психологических последствий после захвата заложников. Угроза жизни может стать травматическим событием, после которого возникают посттравматические симптомы, тревога, депрессия и другие психические нарушения. В отличие от стокгольмского синдрома, такие состояния изучены значительно лучше и имеют диагностические критерии.